AndreiProtasevich

Этот человек по имени Мохамедом Бзик, он живёт в Калифорнии, и эта девочка, которую он держит на руках, умерла через несколько дней после того, как была сделана фотография, тоже на его руках. Она не была его дочерью. Она была одной из десяти детей, которые умерли под его опекой. Потому что Бзик — приёмный отец, и он принимает только детей в терминальной стадии жизни, чтобы они не умирали в одиночестве. Родился в Триполи в 1954 году, перед тем как уехать из Ливии, бегал марафоны. В 1978 году въехал в Соединённые Штаты по студенческой визе и там остался. Живёт в Азузе, в одном из тех пригородных городков Лос-Анджелеса, где снуют грузовики и где дома имеют безликий вид, сгруппированные, не привлекая внимания. В 1989 году познакомился с Доун Роу, которая уже была приёмной матерью с начала восьмидесятых, они поженились и начали принимать детей вместе. В 1995 году приняли решение посвятить себя исключительно детям с терминальными заболеваниями, тем, кого никто не хотел. Интересно, каков был тот самый момент, когда двое людей садятся на кухне и решают открыть свой дом для детей, которые умирают, и как принимается это решение — без протоколов, без ничего, что его зафиксировало бы, и тем не менее оно организует остаток жизни. Первая девочка, которая умерла в их доме, была в возрасте одного года, с спинальной миелодисплазией, часть позвоночника росла у неё снаружи кожи. Она умерла 4 июля 1991 года, пока Мохамед принимал душ, а Доун готовила ужин; он вспоминает, как вышел из ванной и обнаружил врачей в своей гостиной. Он плакал три дня. С тех пор он принял около восьмидесяти детей, десять из них умерли на его руках. Округ Лос-Анджелеса, четыре миллиона жителей, звонит ему, когда нет никого больше. Его называют отцом последней инстанции. Многие приезжают без имени — рождаются в больницах, и их бросают, семьи не дают им имён, и в документах пишут «Младенец-мальчик», «Младенец-девочка». Мохамед даёт им имена, придумывает имя до того, как они умрут. Имя ничего не стоит, четыре слога, но этот жест, когда имя даётся, решает, будет ли ребёнок, который проживёт три недели, существовать как личность или как административная запись. Его биологический сын Адам родился с остеогенезом несовершенным и карликовостью, сломал почти все кости в теле. Доун умерла в 2015 году от лёгочного заболевания, и с тех пор Мохамед продолжает в одиночку, он может заботиться только об одном ребёнке за раз. Когда в 2017 году журналист из Los Angeles Times зашёл в его дом, он ухаживал за шестилетней девочкой с микроцефалией — слепой, глухой, с косолапостью, вывихами бёдер, не двигала ни руками, ни ногами, у неё были судороги. Он принял её в семь недель от роду, и ему сказали, что она проживёт несколько месяцев. Он держал её во время приступов и говорил с ней, хотя она не слышала. Я знаю, что она не может слышать, знаю, что не может видеть, но я с ней разговариваю, у неё есть чувства, она человек. В 2016 году у Бзика диагностировали рак толстой кишки, он попросил у врача отсрочку: я не могу оперироваться пока, у меня дома терминальный ребёнок и мой сын-инвалид, некому больше о них позаботиться. В больнице, лёжа на койке в одиночестве, он сказал, что впервые понял, что чувствуют дети, о которых он заботится. Если я в таком возрасте боюсь, то каково им. Он лёг под нож и продолжил. Бзик — практикующий мусульманин. Его история стала международной в феврале 2017 года, как раз когда Трамп подписал исполнительный указ, запрещающий въезд в Соединённые Штаты гражданам семи стран с мусульманским большинством, Ливия была одной из них. В том же месяце в Азузе единственным приёмным отцом во всём Лос-Анджелесе, готовым взять к себе домой терминальных детей, был ливийский мусульманин. Хоть моё сердце и разобьётся, сказал он однажды, смерть — часть жизни, я с ними до конца, утешаю их, люблю их, хочу, чтобы они чувствовали, что у них есть семья, что у них есть кто-то. Что они не одни.